В общем и целом тебе тут все рады. Но только веди себя более-менее прилично! Хочешь быть ПАДОНКАМ — да ради бога. Только не будь подонком.
Ну, и пидарасом не будь.
И соблюдай нижеизложенное. Как заповеди соблюдай.
КОДЕКС
Набрав в адресной строке браузера graduss.com, ты попал на литературный интернет-ресурс ГРАДУСС, расположенный на территории контркультуры. ДЕКЛАРАЦИЯ
Главная Регистрация Свеженалитое Лента комментов  Рюмочная  Клуб анонимных ФАК

Залогинься!

Логин:

Пароль:

Вздрогнем!

Третьим будешь?
Регистрируйся!

Слушай сюда!

ТБ. Без обид - твой последний стих я отложил в никуда. Либо я тупой до края, либо мысль твоя слишком глубока. Но одно точно - не подошло к дате.

AbriCosinus
2021-04-13 12:57:26

VampiRUS, заливай канешна, посмотрим... тока хз кто читать будет...

Француский самагонщик
2021-03-26 10:16:44

Любопытный? >>




Обмороженный (отрывок). Импорт

2010-11-01 17:42:27

Автор: Эргэдэ
Рубрика: ЧТИВО (строчка)
Кем принято: Француский самагонщик
Просмотров: 740
Комментов: 14
Оценка Эксперта: 40°
Оценка читателей: 45°
На следующий день мама отвезла умершую Таню туда же, куда и Дедушку, на Охтинское кладбище. Она вышла, уже одетая, из малой комнаты со свёртком на руках. Снаружи было то одеяльце, купленное в Пассаже, байковое, не ватное, угол его клапаном опущен на лицо. Бабушка подошла и долго смотрела вовнутрь свёртка, откинув клапан. Потом она перекрестила маму, но не заплакала. Я хотел тоже подойти, но мама попросила не смотреть, и я не видел лица умершей сестры. Возвратившись, мама рассказала, что на кладбище были заранее вырыты большие общие могилы, в которых уже находилось много тел, люди просто привозили своих покойников и сбрасывали вниз. Мама не смогла сама бросить тельце Тани вниз и отдала свёрток могильщику вместе с пайком хлеба; он обещал всё сделать, как нужно. Хотя, что уж тут было делать «нужного»…

Думаю, Таня, грудная, протянула так долго, благодаря тому, что у Бабушки были «фамильные» драгоценности, кое-что из них даже сохранилось. Из разговоров людей в бомбоубежищах выходило, что еда в городе есть, непонятно было, почему её нет у нас. Сейчас известно, что достать в блокадном Ленинграде можно было всё вплоть до изысканных деликатесов, но не за деньги. Так что бабушкины драгоценности сыграли свою роль.

Вечером того дня, когда умерла Таня, появился дядя Андрюша. Он ещё раз подтвердил, что скоро возобновится эвакуация, что надеется нас отправить в числе первых. А пока меня можно и даже нужно устроить на неделю в интернат. Там будут кормить, и даже не потребуют карточки; у мамы с бабушкой оставались две лишние, моя и танина, а это, как-никак, лишних 250 граммов хлеба в день на двоих.

Числа 10-го мама повела меня в интернат. Мороз на улице был страшный, и мы время от времени заходили в аптеки и магазины погреться. В затемнённых помещениях тепла не было, но становилось теплее от одного ощущения закрытого помещения. Первой была аптека на углу Загородного и тупичка, продолжения Социалистической, затем Гастроном на углу 25-го Октября (Невского) и почта на Володарского (Литейном). Не заглядывая домой на Кирочную, мама привела меня на угол Чайковского и Воскресенского (Чернышевского). В холодном интернате, дров почти не было; печи, немного топившиеся днём, поднимали температуру выше нуля. Я был укутан во всё тёплое, что нашлось в доме, на ногах были те самые оранжевые бурки, они мне слегка жали. Пораненный палец на руке слегка болел, но не кровоточил.

Детей было человек двадцать, воспитательницы почти не обращали на нас внимания. Хорошо, что я был грамотный, было чем заняться, я читал всё, что попадалось. Из прочитанного тогда запомнились две песни в детских журналах. Одна – «Карельская песня о Сталине»:
                           Там, где сосны шумят, исполины,
                           где могучие реки текут,
                           там о Сталине мудром былины
                           у костров лесорубы поют…
и другая, не карельская, но тоже о Сталине:
                           …Споём же, товарищи песню
                           о самом большом полководце,
                           о самом родном и любимом,
                           о Сталине песню споём.
                                   Как солнце весенней порою
                                   он землю родную обходит,
                                   растит он отвагу и радость
                                   в саду заповедном своём.
                                         Споём же, товарищи, песню
                                         о самом большом садоводе…
К утру в комнатах был уже мороз, правда, не сильный – во всяком случае, если бы кто-то из детей замёрз насмерть, это наверняка бы запомнилось. Мы спали, не раздеваясь. На первую ночь я бурки снял, а потом воспитательница посоветовала спать, не разуваясь, она не знала, что бурки мне жали, я их больше не снимал. На третий день пальцы ног заболели, ходить стало труднее, но я пока не жаловался.

Через неделю мама пришла за мной. На улице был всё такой же мороз. Я передвигался с трудом, очень болели пальцы на ногах, мама стыдила меня за жалобы, но всё же помогала идти. В магазины и аптеки мы заходили чаще, чем неделю назад по пути в интернат. Поразила меня большая синяя туша, видимо, коровья, возле неё топтались трое людей. Я даже забыл на время о боли в ногах и всё оглядывался, но как занесли её в магазин уже не видел. Работники магазинов и аптек старались не впускать зашедших без дела людей - они не покупали ничего, но с каждым исчезала за дверь малая толика драгоценного тепла. Мы шли до Лазаретного медленно и очень долго, я здорово замёрз.

Дома в комнате было тепло. Бабушка долго топила печь всеми остатками дров, и к моменту нашего прихода угли ещё горели. Но вскоре она трубу закрыла. Я обратил внимание на посторонний запах, мама тоже, но Бабушка сказала, что пахнет совсем немного и это – не опасно, обеих интересовали только мои ноги. Мне помогли забраться на высокий сундук, туда, где всегда раньше устанавливался «загон» для очередного внука. Снять бурки сам я не мог, мама пыталась мне помочь, дёргала, пыталась двигать их – они никак не хотели сниматься! Наконец, она взяла ножницы и разрезала бурки. Я закричал и почти потерял сознание от боли – освобождённая кровь хлынула в опухшие ноги. Все пальцы, особенно на левой ноге, были обморожены и покрыты огромными волдырями, чтобы можно было терпеть боль, пришлось поднять ноги повыше.

Мама была почти в панике. Она, как врач, знала, что такое обморожение второй степени, лечить же мои ноги в тех условиях было практически невозможно. Но пока меня надо было накормить. Бабушка налила мне полную до самых краёв тарелку супа из дуранды. Среди мутной жижи плавало что-то, похожее на мелкие куски тряпок, я мгновенно всё проглотил. «Ещё?»- спросила Бабушка, я молча пододвинул тарелку. Она налила её полную до краёв – как будто бы первой тарелки и не было: плававшие куски я глотал, не жуя. «Это Кокины» - сказала Бабушка, неотрывно глядя на мою ложку. Мне было всё равно; умом я понимал, что «Кокины» - значит перчатки, кожаные английские краги, всегда лежавшие на туалетном столике. Бабушка очень берегла их и лётчиский высокий шлем - они были на старшем сыне Бабушки Коке, моём не состоявшемся дяде, когда он в 24-ом разбился насмерть на своём «фоккере». Но, мне было всё равно, перчатки, не перчатки... Я ел! Я ел бы и дальше, но мама сказала, что больше нельзя. И вдруг Бабушка неожиданно закатила глаза, повалилась направо и вперёд и упала на пол. Мама кинулась к ней и вдруг тоже упала. Беспомощный, я сидел на своём сундуке и не мог опустить ноги. Что делать!! Я закричал, но уже не от боли, а от страха. На крик поднялась Бабушка, обжигаясь, вытащила из трубы слишком рано вставленную заглушку и снова упала. Теперь очнулась мама, шатаясь, подошла к окну и открыла форточку. Короче говоря, труба была закрыта слишком рано, все угорели.

Вскоре пузыри на пальцах прорвались, некоторые пальцы стали гноиться. Меня положили в маленькой комнате и укутали всем, чем могли; поднялась температура, начался бред. Этот бред – всадник на лошади, скачущий через всё увеличивающееся беспрерывно и до бесконечности пространство, но сам не меняющийся в размерах, – повторялся всего несколько раз в жизни, но всегда был один и тот же. Один раз когда очнулся, кроме мамы и Бабушки я увидел тётю Шуму. Она пришла забрать Бабушку к себе на Некрасова, поскольку мы с мамой вскоре должны были уехать.

Втроём они сшили для меня два «сапога» из рукавов дедушкиной енотовой шубы - ведь кроме бурок, в которых я обморозил ноги, другой зимней обуви у меня не было. К моему огорчению, сшили их мехом во-внутрь: мама сказала, что так теплее, а мне хотелось, чтобы сапоги были, как унты у папанинцев, - мехом наружу. Помимо этого на ноги должно было быть намотано всё тёплое, что только можно было найти в доме. Без Бабушки мы жили на Лазаретном дня два или три. Целыми днями я оставался один, мама днём уходила на Кирочную, чтобы подготовить комнату к нашему появлению - стёкла были выбиты ещё с осени во время бомбёжек. Она раздобыла где-то печурку и немного дров, чем-то заделала окна и немного потопила промёрзшую комнату. У меня днём бреда не было, но к ночи он возникал опять тот же самый.

Наконец, ближе к вечеру мама меня одела, обула в сапоги-рукава и мы отправились на Кирочную. Это, действительно, было серьёзное путешествие. Сначала я медленно, чтобы резко не притекла кровь, опустил ноги на пол. Потом, пройдя через всю квартиру, мы спустились по чёрному ходу – парадным давно уже никто не пользовался. Мама почти несла меня на руках, затем принесла какие-то вещи и саночки. Ещё Ольга Берггольц отметила в «Дневных звёздах»: детские деревянные санки с обитыми жестью деревянными полозьями, на которых до войны катались все дети, теперь назывались только «саночками»; на них возили вещи, воду, ослабевших взрослых людей, трупы…

Уже совсем стемнело. Мама везла меня среди сугробов по Загородному, по проспектам Нахимсона (Владимирскому) и Володарского. Много или мало попадалось народу, встречались ли нам разрушенные дома - мне было всё равно, я смотрел только на мамину спину. Потом мы добрались до тётишуминого дома на Некрасова, и мама затащила сначала меня, а потом саночки на четвёртый этаж. В комнате за завешенными одеялами дверями было довольно тепло, а возле маскировочной шторы правого окна, почти не видная в свете коптилки, сидела Бабушка. Она не проронила ни единого слова и не пошевелилась за всё то время, пока мы отогревались, а мама с тётей Шумой о чём-то говорили. Я только видел, что Бабушка всё время неотрывно смотрела на меня, от этого мне было не по себе, и я отводил глаза.

Будучи совсем уже взрослым, я много раз пытался представить себе, что думала, что чувствовала Бабушка в эти свои последние дни, если не часы. Такое светлое и радостное начало жизни и такая катастрофа в конце: давняя гибель старшего сына; смерть внука; смерть мужа, человека, с которым была связана вся жизнь и все надежды. Смерть такой долгожданной внучки; перед глазами - почти умирающий любимый старший внук, надежда рода; где-то на войне - теперь уже единственный сын, от него никаких известий - жив ли, нет. И ещё где-то далеко младшая дочь с последними – живыми ли? – внуками. Это ведь, действительно, полная катастрофа, крушение жизни! Когда мы с мамой 45-м году вернулись из эвакуации, тётя Шума сказала, что до февраля Бабушка не дотянула. Сказала, что отвезла её тоже на Охтинское и тоже похоронила в братской могиле. Не помнила только, какого числа января бабушка умерла. Сейчас только один я на этом свете помню, вернее, иногда пытаюсь представить, как выглядели живые Бабушка, Дедушка и Таня, их голоса. Да ещё в Книге памяти жертв блокады есть их имена.

Немного отогревшись у тёти Шумы, мы вернулись по Некрасова до Маяковского, двинулись по направлению к Кирочной, и снова очень быстро замёрзли. На углу Манежного переулка почти на том месте, где мы с папой когда-то пили пиво, военный в полушубке спросил у мамы, как пройти куда-то. Она ответила. Вдруг он посмотрел на меня, расстегнул полушубок и протянул маме почти полбуханки хлеба. Хотя было почти абсолютно темно, мне показалось, что на петлице его гимнастёрки блеснули две майорские «шпалы». Мне всегда нравились именно майорские знаки различия, две шпалы - не одна, как у капитана и не три или четыре, как у подполковника и полковника. И ещё мелькнули на петлице скрещенные артиллерийские пушечки.

В тёмной и холодной комнате окна были чем-то заделаны, я даже не поинтересовался, чем. Стёкла остались только под фрамугами, маленькие, как форточка, да и то не все. Может быть стёкла вылетели из-за того, что я когда-то водил по ним стеклорезом? Хотя по всему городу большинство окон в домах тоже давно были без стёкол: ведь не по всем же ним водили стеклорезом. Мама набросала на меня всё тёплое, что только смогла найти, но я никак не мог согреться. Так под горой вещей и уснул, а проснулся, когда утром мама уходила за хлебом. Её не было довольно долго, а, вернувшись, она сказала, что больше хлеба у нас не будет, у неё украли карточки, и жить нам осталось два дня. Мне было всё равно. Два так два.

Спасение пришло ближе к вечеру: появился дядя Андрюша. Он принёс разрешение на выезд на завтра, 25 января, и талоны на паёк для отъезжающих: килограмм кровяной колбасы. Он предупредил, что это всё, что можно было добыть, и растянуть это надо до противоположного берега Ладоги. Мама не представляла, на какое же это время, да и дядя Андрюша не знал: это был первый поезд, который должен был перевезти отъезжающих к Ладожскому озеру. Дальше предстояло ехать на машинах по льду. Мама побежала отоварить талоны, а вечером пришла тётя Шума. Мама рассказала ей о предстоящем отъезде и угостила кровяной колбасой и чаем, просто горячей водой. Тётя Шума отказывалась, но не устояла, и к моменту её ухода от колбасы почти ничего не осталось…
тяжелое чтение

ВИКТОР МЕЛЬНИКОВ

2010-11-01 18:12:49

Подобного и подробного описания блакадного Ленинграда, быта тех несчастных и их муки, не читал. У моего одноклассника мать блокадница. Бывало, рассказывала. Но у неё получалось как-то вскользь. Может, не хотела вдаваться в подробности и воспоминания, не знаю.
Всему есть предел - человеческим страданиям тоже. Но всевышний обычно об этом не задумывается...
+50

ВИКТОР МЕЛЬНИКОВ

2010-11-01 18:18:24

Только сейчас заметил импорт, Абри.
Ссылку надо бы на весь текст. Или...

Куб.

2010-11-01 18:24:30

дохуя буков.
нечетал но одобряю, потомушто Абрикос.

Санитар Федя

2010-11-01 22:45:39

В тюрьме сидел с одним парнишкой, так он рассказывал, лет десять назат у него жэна рожала и ребенок умер, забрали его, чтобы похоронить полюдски, а денег и машины нет.зато одеяло и пеленки купили. завернули, значит, трупик в одеяло, лентой перевязали розовой ибо девочка, и сели в троллейбус. место уступают, улыбаюцца все, а жэна его молча плачет, сжимая трупик в одеяльце..

Санитар Федя

2010-11-01 22:52:22

еще в нашем городе случай был в начале девяностых, когда одна пожилая женщина везла из морга труп супруга зимой на салазках, завернутый в покрывало и перевязаный, как в хронике блокадного Ленинграда.

апельсинн

2010-11-02 06:57:44

не могу комментить. все улицы перед лицом, как будто сам по городу иду. и слишком все близко по рассказам родственников. спасибо за импорт.

AbriCosinus

2010-11-02 09:11:08

меня помимо общего впечатления сильно задело вот это:

Из разговоров людей в бомбоубежищах выходило, что еда в городе есть, непонятно было, почему её нет у нас. Сейчас известно, что достать в блокадном Ленинграде можно было всё вплоть до изысканных деликатесов, но не за деньги. (с)

Параной Вильгельм

2010-11-02 09:36:17

Этого автора не грех всего перечитать. Читаешь и мыслишь. Будто перевариваешь картины того мора и глотаешь не смотря ни на что эту горечь речи. Тонкой, тягучей струйкой, тянущейся из отрезка времени под названием "война".

Параной Вильгельм

2010-11-02 09:36:25

Ставлю оценку: 45

AbriCosinus

2010-11-02 09:41:30

Вилли плюспиццот.

Kvint

2010-11-02 17:21:13

достойный импорт. да
Спасибо, Сэр!
вопрос походу появился - настоящие воспоминания или выдумка.

Кешастик

2010-11-10 22:46:43

Ставлю оценку: 45

Щас на ресурсе: 59 (0 пользователей, 59 гостей) :
и другие...>>

Современная литература, культура и контркультура, проза, поэзия, критика, видео, аудио.
Все права защищены, при перепечатке и цитировании ссылки на graduss.com обязательны.
Мнение авторов материалов может не совпадать с мнением администрации. А может и совпадать.
Тебе 18-то стукнуло, юное создание? Нет? Иди, иди отсюда, читай "Мурзилку"... Да? Извините. Заходите.