Он не испугался, не удивился – поверил. По бульвару той, своей балетной походкой - носочки в третьей позиции, спина прямая, подбородок приподнят - шла она. Беспощадно остриженные волосы открывали длинную шею. «С косой было лучше, сентиментальнее, коса вводила в заблуждение, я верил в её непорочность, интрига исчезла -это короткая стрижка лишает её загадочности. Все открыто миру. Ну шагай, шагай, теперь я не упущу тебя…». Окружающий мир преображался- в нем снова звучал её смех, тяжелая, теплая волна качнула тело, и оно, вздрогнув, проснулось и разбудило утраченные желания.
Он проследовал с Чистопрудного до Страстного бульвара. Не приближаясь, у Тверской, в переходе, почти упустил, но, покрутившись по площади, отыскал рыжую голову у Макдоналдса и по противоположному тротуару добежал до ворот дома Герцена. «Странно, почему сюда? Она танцевала в Большом, может после той истории не смогла? Почему мне не сказали, что она выжила? Пятнадцать лет…».
Через неделю слежки засомневался «значит не врали – Изольда умерла, но как похожи …». У неё не было сестер, была бабка, которую похоронили на Ваганьковском за месяц до той истории. Вспомнил, как вытирал ей слезы платком, прижимая к себе. Ветер, пронизывающий до сердца ветер кладбища, соединил их тогда, бросил в его объятия. Как она была прекрасна в тот момент – слабая, несчастная, обезоруженная горем.
Почему он раньше не догадался это сделать, придти сюда…Это не кладбище, это клуб, элитный клуб загробной жизни. Где-то за Есениным… «Вот, вот они - твои фиалки, фетиш или что-то сакральное? Кому ты подражала в любви к этим цветам? Гете или Жозефине?» Сейчас они были другим символом – символом смерти непорочной девы… Он плакал: «Изольда, девочка моя, как я скучал, как я желал, но ты сама, сама, сама…зачем…”

Солнце лениво пробралось из-за веток деревьев в окно, подсветило бока бронзовых подсвечников, скользнуло по белому пушистому ковру, поиграло с пузырьками и баночками на трюмо. И брызнуло дроблеными лучиками в женское лицо. Лицо без признаков возраста и отпечатков пережитого. Женщина неопределенных средних лет, словно цветок из гербария – форма и цвет сохранились, а внутреннее движение отсутствует. Умиротворенность взгляда убеждала в её существовании без потрясений и переживаний.
Агнесса Виленовна скучала. Маялась от необходимости мерить шагами однушку-студию, с видом на Чистопрудный бульвар. Всё в этом новом для неё жилище указывало на несоответствие и несовпадение. Например: огромная кровать - полное несовпадение. Зачем одинокой женщине, называющей пеньюары и домашние туфли с бархоткам буржуазным излишеством, шелковые простыни и десяток подушек в кружевах?
И зачем она поддалась на эту авантюру? Вилик, её племянник, уговорил переехать из Переделкина в квартиру его пассии.
Мол, девочка его тайная на сносях, ей свежий воздух нужен. Пожалела, вошла, так сказать, в его щекотливое положение. В глаза посмотрела. Весь в отца. Кровь кипит, одной жены мало. Вторую подавай. Нефтяное бешенство. Старший бесился до контрольного выстрела в висок и этот туда же. Любовь у него.


Агнесса любви боялась.
С детства. С первых слез матери, из-за этой самой любви.
«Огонёк, никогда не впускай чувство в сердце, сгоришь» - говорила мама.-
Вот и сгорела, как подобает брошенной с двумя детьми поэтессе. Вернее, набрала камней в карманы кардигана да пошла и утопилась, как её обожаемая Вирджиния Вулф.

Агнесса не любила ещё и «эту Вулф». К остальным модернистам оставалась «индифферентной», объясняя студентам - «я к этим жрецам-жеребцам любви, воспевающим культ плоти, индифферентна, но к зачету будьте готовы побеседовать о «Роксане» и « Сыновьях и любовниках».

Запуганная с детства смертью от любви, Агнесса разглядывала её как предсмертный танец совокупления богомолов. Инстинкт самосохранения всегда побеждал.
Если мужчина смотрел на неё, Агнесса, опустив глаза в пол, быстро удалялась. Если настигал и вторгался в личное пространство, напускала такого равнодушия, что даже у отъявленных самцов эта самость «сублимировалась» в андрогинное уважение или в лучшем случае - в дружбу.

Но если вы умеете бежать от людей, не факт, что сбежите от чувств и потрясений.
Вас достанут, подсекут на живца.
Слова, фантазии, упрятанные в чулан желания…
Вы прятали желания, что-бы выжить?
Агнесса прятала, и у неё неплохо получалось.
До того рокового утра…

На коврике под дверью лежал букет цветов. Возможно, в смысле «букет» он проигрывал дизайнерским веникам по сто условных единиц. Блёклый пучек фиалок, укутанный листьями одуванчика, был старательно-изощренно перевязан бумажным шпагатом. И открытка со стеллажа в супермаркете. На открытке ангел, с крылышками. Внутри приказ или просьба: « поставьте цветы в вазу и думайте обо мне».
Агнесса не то что бы повиновалась… Агнесса прислушалась. Цветы ведь. Фиалки… Вот они и благоухали. Разносили аромат и заставляли мечтать. И ни малейшей опасности. Никого рядом - глаза в пол не нужно, никто ведь не нападает.


Через два дня на коврике лежала книга «Мадам Бовари». Со знакомыми фиалками, в трех местах, текст выделен карандашом. «Я хочу, что- бы Вы это чувствовали»…Через неделю еще одна, страницы были переложены обязательными цветами, подчеркнутые слова описывали мужчину.
Книг было несколько. Смысл отмеченных фраз постоянно менялся: то её убеждали в гедонизме и полной внутренней гармонии, то, напротив - пугали абсолютным безрассудством в поступках героев. Неизменным мотивом оставалось распахнутое, уничтожающее все остальные смыслы сладострастие.
Говорящий гербарий занял целую полку в книжном шкафу…И все мысли в голове. Неприступная дева попала в ловушку - обстоятельства перехитрили. Обращенные к ней слова не ударились о стену равнодушия и инстинкта самосохранения - упали в подсознание, как шар в лузу, пущенный опытным бильярдистом.


Агнесса стала ждать. Искать. Оглядываться по сторонам. Мечтать. Желать. И бояться.

Страх входил через горло мягким удушьем, падал горячей волной в живот и будоражил испугом, переходящим в припадок страсти. Что-то неподконтрольное её воле овладевало сознанием. Припадки учащались день ото дня. Настигали в самых неподходящих местах - складывали пополам в аудитории во время лекций, и она беспомощно опадала на стул, взмахнув рукой «все нормально», прятала лицо в ладонях, и на затянувшуюся в своей чудовищно-сладкой фазе минуту отдавалась припадку фантазий прямо перед студентами. Со стороны это выглядело как банальный сердечный приступ и заканчивалось непременными каплями от сердца или стаканом воды. Слёзы списывали на боль, а непременное желание посмотреть этому маньяку в глаза, залезть в его душу оставались тайной, прикрытой от посторонних запахом корвалола.

Вечерами Агнесса зажигала свечи и мечтала. Она уже не чувствовала несоответствия между собой и будуаром юной прелестницы племянника, бредила ночами на шелковых простынях и пыталась почувствовать фантом, а он в свою очередь вел себя дерзко и непредсказуемо. Это не было похоже на любовь. Вожделение, похоть, садизм, изощренная манипуляция и бесконечная атака. Тантра с неизвестным…
Мечты, желания, страсть и женщина, которая впервые в жизни себе это позволила. Сожаление. Зеркало неумолимо напоминало о беспечно упущенных возможностях. Оказывается - так бывает не только в книгах. Поток переживаний, содрогающихся в безвольном трепете душ, стал её собственным, со страниц переместился в голову и вел безостановочную игру, из которой не было ни сил, ни желания выходить. А зеркало только к ночи становилось благосклонным и замолкало при слабых бликах свечей.

Неизвестно, чем бы все закончилось. Только в один прекрасный, не по-осеннему солнечный день в гости к тетке нагрянул Вилик - любимый, обожаемый племянник. Они попили чаю из фарфоровых чашек и, соблазненные солнцем, пошли гулять на бульвар.


У пруда, со стороны «Современника», играл джаз-банд, и парочка отправилась под руку на звуки банджо и саксофона. Пятеро пожилых, но весьма воодушевленных мужчин, исполняли репертуар «Тео-джаза». Бородатый солист в капитанской фуражке играл на банджо и пел голосом Утесова.

-Огонек, я его у нас в Переделкино видел, он к соседям приезжал, странно, что он здесь делает.
-Тихо, Вилик, дай послушать, я тебе потом про него расскажу -это внук Толстого.
-Да ладно! А что он здесь побирается?
- Он выступает, дурачок.
-Ну да. Внук Толстого играет джаз на бульваре, а рядом бомж с книжкой. Место выбрали, обхохочешься. Рядом с мусоркой.
-Ты сноб, твой отец таким не был. Гедонизм - понятие слишком емкое, посмотри - они счастливы и довольны жизнью. А бомж тебе чем не угодил?
-Да пялится, как будто я ему должен.
-Расслабься, мы не в твоем офисе, никому ты здесь не должен. Странные приметы времени. Просвященные бомжи и поющие внуки гениев у мусорных контейнеров на бульваре.
- Ну, твой любимый Горький, кажется, называл это музыкой толстых. Может Толстые его неправильно поняли?
-Не трогай мои иконы, малыш. Время такое было. Неизвестно, как бы вы себя повели и что написали. Почему все помнят о Горьком только плохое? А в семнадцатом, он между прочим, не одну сотню интеллигентов спас в Питере от голода.
-Да ладно. Зажигал не по-детски в Париже.
-В Париже все жгли. Парнах тоже с Пикассо не только чай пил, а вот приехал на свою голову в Россию, привез джаз и что? Закончил вахтером в общепите, на выселках.
-О, да! Ты настроена поспорить? А как же любимое « если я уверена - спор не состоится»
-Я не предлагаю устраивать дебаты, просто вспомнилось, по случаю.
-Тогда ответь мне, по случаю. Ты смогла бы полюбить гедониста-неудачника? Человек теряет волю к борьбе, разочаровывается и начинает потакать своим слабостям.
-Вилик, сложный вопрос. Я совсем не знаю мужчин и их проблем. Уверена только в одном, что они должны быть великодушными, но по логике для этого нужно быть очень сильным внутренне, а сильные не бывают неудачниками. Фу, ты меня совсем запутал. При чем здесь неудачники – мы все заложники времени и обстоятельств.
-Хорошо. Тогда что мешает тебе? Какие обстоятельства? У какого времени ты заложница?
-Я боюсь. От любви умирают. Любовь, это когда ты позволяешь другому человеку держать твою душу в руках. Игра без страховки.

-Огонек, я капитулирую, проблемы, вот злюсь на весь мир, не чувствую гармонии, пошли лучше в «Шатер» мне для равновесия стаканчик виски и сигару. И буду я добр и весел.
И под звуки стихающего джаза они, изображая счастливую пару, двинулись в сторону летнего кафе.
Он смотрел вслед, и нарастающее, гадливое чувство злости и бессилия выталкивало из равновесия, рушило иллюзии, в которые он был погружен на протяжении двух месяцев.«Изольда также уходила, лишь между лопаток толстой змеёй свисала медная коса, а сейчас тонкая, длинная шея открыта и хочется обхватить её руками и сдавить, выпуская душу. Все женщины одинаковы…все…ненавижу…»


После третьего стакана виски Вилен разговорился, и все стало ясно.

-Я не совсем уверен, что это мой ребенок, понимаешь? Ей постоянно нужны деньги. Дай, хочу, надо. Без конца. Противно. Я думал: любит. А она меня шантажирует своим пузом.
-Ну, ты взрослый мальчик, вон лысина пробивается уже, а романтика в себе так и не убил.
-Да, тут ты права, в отце тоже романтизм контрольным выстрелом заканчивали. Это от бабки у нас.
-Ага. А гульки от дедки. Романтики вы наши.
-Странно, почему ты у нас такая неправильная? Где твои кавалеры? Куда прячешь?
-В шкаф. Книжный…,- Агнесса прикрыла глаза, вспомнив про книги.
-О, да! О, да! Моя любовь-литература, и ей я посвящу всю жизнь! - Вилик пустил струю табачного дыма ей в лицо и горько скривился.
- Кошелек на ножках, замолчи, а не то я обижусь.
- Нет, я кошелек с личным водителем, вот сегодня хочу его отпустить и остаться у тебя, может, ты объяснишь мне, чем отличается любящий от великодушного, или почитаешь сказки на ночь? Как в детстве?
- Тебе « Тысячу и одну ночь» почитать?
-Лучше про черта, как он путает. И давай со мной виски.
-Ты забыл: виски не мой напиток – Шабли за компанию.
Вилик пил, а Агнесса сникла и загрустила, смутная догадка крала её мечты, истому её увядающего тела, так и не познавшего настоящей страсти.
«Значит цветы и книги адресованы не мне, чужие тайны в чужом доме сыграли злую шутку. Бедный Вилик, кто из нас двоих более обманут в этой цветочной истории..»

Из «Шатра» они выбрались ближе к полуночи, и уже через десять минут племянник, обхватив подушку, словно женщину, сладко спал. Агнесса достала голубой мусорный пакет и сложила все говорящие книги. «Так-то будет лучше, помечтали и хватит, завтра на помойку, бомжи будут благодарны за такую библиотеку…».
Составив два кресла, словно детскую люльку, она забралась в них, свернулась калачиком и с грустью обнаружила отсутствие фантома и оглушительную пустоту. «Вот и всё. Забирай свои игрушки…».

Все повторялось, жизнь представилась ареной цирка, в которой он бежит по кругу. Все женщины одинаковы…Значит, он правильно тогда сделал.
…Мальчики, вы как цветы в моем гербарии, каждый на отдельной странице. – Это было пределом. Она унижала и должна быть наказана. Он терпел её свиту, но не собирался делить ни с кем, тем более стать одним из…
Кто он? Сын известного музыканта, чей-то сын. Он никто, зачем они взращивали эти знания и амбиции, передали по наследству всеобъемлющую чуткость к текстам и звукам, привили это бессознательное поклонение прекрасному? Эти способности принесли только боль, отчаянье и десять лет тюрьмы.
Память услужливо стерла страшное и ненужное, упаковала в капсулы небытия. Оставила только её тело, которое он изрезал ножом и голубые, остекленевшие от ужаса глаза - не было в них надменности и лукавства коллекционерки. И еще осталось желание. Душное, приправленное запахом крови…

Вечером следующего дня Агнесса получила последний подарок от неизвестного. Уголки мягкой обложки, словно одежда бедняка - затерты и поистрепаны, автор незнаком. Агнесса до поздней ночи вчитывалась в смысл, невольно примеряя на себя образ лирической героини, умирающей на десяти страницах – долго и мучительно. Её похороны были описаны с такими мельчайшими деталями, что матрас под Агнессой стал жестким, словно еловые доски гроба и запах свежераспиленного дерева заглушил аромат цветочных отдушек. Мысль, что это она лежит, укрытая с головой белым тюлем, раскачала сердце, словно маятник часов, и оно гулко отсчитало последние удары.

Церемонию прощания по просьбе ректора Литературного института решили проводить в городе. Студенты и преподаватели по одному поднимались в квартиру и возвращались на пятачок у подъезда. В стороне стоял бомж, обеими руками прижимая к груди голубой мусорный пакет.




---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
возможен второй вариант

....душное,приправленное запахом крови...
Они проснулись от едкого дыма в комнате. Горела дверь. Прижав мокрые полотенца к лицу, они затушили огонь. Вышли на лестничную клетку встречать пожарных. В повисшем тумане явно просвечивало тело. Оно висело в метре от пола. Гарь опадала.
-Огонек, смотри, это же бомж с бульвара, который с книжкой.
Вилен дернулся к покойнику -у него тут табличка на шее, как в войну у висельников.
Агнесса, переборов ужас, подошла вплотную и прочла последнюю фразу, которую ей оставил тайный поклонник
« Не дождётесь сволочи… Ещё чуть чуть и в гербарий? Ну да,ну да...Хуй вам."…