Ночь медленно спускалась на заброшенный завод. Луна отсвечивала в разбитых окнах цехов, превращая их в пустые глазницы. В старых корпусах, где когда-то гудели станки, теперь ютилось чуть больше полутораста человек: ликвидаторы, семьи, выжившие.
Скелет самодельного ветряка, возвышаясь над зданиями, медленно перебирал лопастями, не давая темноте окончательно поглотить лагерь.
На крыше старой сторожки, которую на скорую руку переоборудовали под радиорубку, возвышалась радиовышка, напоминавшая плод любви Эйфелевой башни и пантографа от настольной лампы. В окне тускло горел свет.
Пожилой мужчина с почтенной сединой поправил очки, глядя на график радиоволны. Владимир Никитич, радист старой школы, который занимал эту ставку только для порядка, целыми днями жевал сухие галеты да передвигал шахматные фигуры по доске в бесконечной игре с самим собой. Никаких переговоров он почти не вел, большую часть времени лагерь хранил радиомолчание.
— Дмитрий Юрьевич, твою мать, ночь на дворе! — он постучал по наручным часам. — Двадцать минут двенадцатого! Услышь ты меня! Не используется эта частота! Нету ее в частотном плане и никогда не было! Никто не вещает на этом диапазоне!
Он листал записные книги, перебирая совпадающие частоты.
— Если бы она была в диапазоне 430–470 мегагерц, тогда ладно, это служебные каналы МВД, могли сохраниться какие-то маяки или архивные сигналы. Но 479.60? Это вообще ни к селу, ни к городу! Это между гражданским и военным диапазоном, там никогда не было живых частот.
Он ткнул пальцем в график.
— Вот что я скажу. Скорее всего, это отражённый сигнал. Такие вещи ещё во Вторую Мировую ловили – передачи огибали земной шар и появлялись снова спустя годы, когда менялись условия в ионосфере. Или, знаешь, какая-то позабытая ретрансляция могла сработать по таймеру.
Он отложил карандаш, вздохнул:
— Таких бункеров, сам знаешь, сотни. Какие-то молчат, какие-то раз в год выходят в эфир и опять затухают. Эхо войны, Дмитрий Юрьевич. Мёртвый голос, застрявший во времени.
Дмитрий качнул головой.
— Одно не сходится. Если эту частоту никто не использовал, то откуда там сигнал? Запись может быть старой, согласен. Но как она вещает на частоте, которой никогда не было?
В воздухе повисла тишина. Радист молча стянул очки, протёр переносицу.
— Может, помехи или наводки.
— Может, — эхом повторил Дмитрий. — А может нет.
— Не морочь мне голову своей шизофренией, иди спать!
Радист захлопнул записную книжку, начал складывать план, но Дмитрий остановил его, положив ладонь на стол.
— Владимир Никитич, может, ты прав. Может, я сошёл с ума.
Он наклонился ближе.
— Но проверить-то мы её можем?
— Вот неймется тебе. Ему говорят, нет там никого, а он… Хрен с тобой.
Старик лениво потянулся к радиостанции, щелкнул тумблером. На крышке мягким оранжевым светом зашлись лампы. Из динамиков еле слышно, затем все более прибавляя в громкости полилась музыка — что-то тихое, старое, потерянное во времени.
Радио «Россия». Последний клочок культуры на этой богом забытой земле. Здесь играла разная музыка, иногда классика, иногда советская эстрада.
Немного послушав музыку, дав радиостанции прогреться, тяжело вздохнув, Владимир Никитич потянулся к регулировкам. Музыка прервалась, вместо нее возник белый шум, редко прерывающийся сухими переговорами выживших. На отметке 430 радио затихло.
— Служебная частота. Молчат. — вздохнул радист.
— Давай дальше.
На отметке 479.60 из динамиков радио снова полился белый шум.
— Ну, что и требовалось доказать. Мертво все, нет там никого.
Радист потянулся к потенциометру, чтобы вернуть волну «России», но Дмитрий, схватив его за локоть, остановил.
— Постой, давай еще послушаем, ну минут пять, десять. Не больше.
Радист посмотрел на Дмитрия через очки, вздохнул и положил руку на стол. Около восьми минут из динамиков продолжал идти треск, наполняя атмосферу безысходностью. Вдруг шипение оборвалось, динамики выстрелили громким щелчком и зазвучал механический мужской голос:
— Михаил – пять – один. Михаил – пять – один.
Радист сдвинул очки на лоб. После недолгой паузы механический голос снова заговорил: — Свобода – отряд – север. Свобода – отряд – север. — Снова щелчок, из радио опять полился белый шум. В записной книжке получилось лаконичное «М51 – С.О.С».
— Москва 51 – С.О.С. Интересная находка, конечно, но не более. Обыкновенная числовая радиостанция, такие раньше особо секретные сообщения передавали. Вот и здесь сигнал помощи из Москвы. Закольцевалась передача, вот и гоняет её какая-то машина в глухом бункере с самого судного дня.
— Скажи, это прямой сигнал, не запись?
— Сложно сказать… Даже если не запись, то просто автоматика, робот. Даже если кто-то когда-то это передавал, этот кто-то давно мёртв.
Дмитрий нахмурился.
— Но ведь там в катакомбах были не числа, не машина, а живые люди.
Радист щелкнул тумблер и радио умолкло. Вздохнув, он снова поправил очки.
— Дмитрий Юрьевич, ты, вроде, взрослый мужик. Москва 51. Москва! Там пепелище! А вместо Кремля воронка глубиной с пятиэтажку. Кто тебе там сигналы бедствия передаёт? А даже если и передаёт кто, тебе-то какое дело? В пепелище полезешь? Ты меня прости, при всем уважении, отдохнуть тебе надо, заработался.
Дмитрий выпрямился, отвернулся и направился к двери.
— Есть дело, дочь я видел.
Поймав на себе недоумевающий взгляд радиста, он развернулся и вышел на улицу. Ветер гнал по бетону клочья сухих листьев. В ушах всё ещё звучал глухой голос из радиостанции. Внезапно этот внутренний голос перебил другой, вполне реальный, высокий и скрипучий:
— Стой, кто идёт! А, Дмитрий Юрич, это ты.
Перед ним стояла долговязая фигура – молодой, вечно мёрзнущий ликвидатор по кличке Шило, кутавшийся в чужой бушлат поверх своего и обматывающий руки тряпками. Болтлив, как сорока, и такой же сообразительный.
— Ты чего тут бродишь в такое время? Знаешь же, комендантский час.
— Здравствуй, Шило. Так мы, считай, только вернулись, по квартирам ходили, труп вынесли.
— Ну-ну, а у деда что забыл? — он кивнул на дверь рубки.
— Так просто пообщаться зашел, не спится мне. А ты что, на обходе?
— Да если бы... Командование запрягло, — он театрально развел руками. — Группа, которую Лихачёв два дня назад отправил в Медведевский медицинский пункт, на связь не выходит. — он картинно нажал на кнопку карманной рации, откуда не доносилось ничего, кроме помех. — А уже должны были обернуться. Наелись поди обезбола и сидят где-нибудь в кустах, кайф ловят... Ну, ты, Дмитрий, шёл бы спать. А я к деду загляну. Попробуем с серьезной аппаратурой с ними связь установить.
— Ну иди… — Лицо Дмитрия не выражало ничего, кроме безразличия. Проводив Шило взглядом до двери, он сунул руки в карманы и зашагал к баракам. Слева осталось административное здание, дальше – заводские цеха, переоборудованные под жильё и оружейную. В окнах мерцал слабый свет. Он свернул за угол и подошёл к баракам.
Поднявшись по скрипучим деревянным ступеням, он вошел внутрь. Перед ним раскинулся коридор. Он аккуратно заглянул в четвертую, общую комнату. В углу тускло билась искра от лучины, Степан спал на матраце, укрывшись старой курткой. Дмитрий тихо закрыл дверь и направился к своей, восьмой комнате.
Небольшое помещение, старая койка, маленький ящик с пожитками и письменный стол. Дмитрий бросил вещмешок в угол, скинул с себя плащ и лег, не раздеваясь. Глаза сверлили потолок, а в голове шквал мыслей. Перед глазами стояло лицо девушки с монитора из церковных катакомб. «Как такое возможно? Что, если это другой человек? Если это действительно старая запись? Что если…» Разум отчаянно пытался найти объяснение «Ну, конечно, запись! Иначе быть не может. Москва сгорела в ядерном пожаре. Нужно поспать. Завтра выйду на маршрут, работа все расставит по своим местам, она всегда расставляла всё по своим местам...» Но эта мысль не приживалась. Она умирала, как искра в воде. Глубоко внутри звучал другой голос. Упрямый, тяжёлый, как стук по батарее:
«Что, если это она? Что, если каким-то чудом они спаслись? Если она жива, то я должен найти. Должен спасти любой ценой, иначе не прощу себе».
Где-то на грани между тревогой и отчаянием он провалился в сон. Перед глазами снова мелькал экран, в котором отражались чужие, но такие родные глаза. Девушка, мёртвый голос из радио, СОС…



Он проснулся от пульсирующей боли в животе, напоминавшей о том, что он ничего не ел с прошлого утра. На попытку подняться койка отозвалась тяжелым скрипом. В окне рассветало, мать-природа, казалось, и не заметила этой войны, всепоглощающей катастрофы, которую устроили люди. Как будто это было в порядке вещей, одна цивилизация уходит в пламени пожара, на смену ей приходит другая, а вечно лишь время. Планета не собиралась умирать. Вместе с ней продолжал жить человек. Жить столько, сколько времени ему было отведено.
Не надевая плаща, в одном лишь потрепанном свитере Дмитрий вышел на крыльцо. Снаружи утро казалось свежим — но воздух был плотный, как кисель. Им нельзя было дышать — его приходилось глотать. Солнце приятно припекало и лагерь постепенно пробуждался из царства Морфея. Возле барака играли дети, немного дальше женщина с ведром шла за водой, браня загулявшего мужа.
Он спустился и пошёл — навстречу голосам и звяканью посуды, в сторону заводской столовки. Мимо него, по разбитой дороге, словно абсурдный памятник старому миру, с грохотом и треском, неспешно проехал ЗиЛ. Единственный на весь лагерь, а может и на ближайшие десятки километров, работающий транспорт. На нем возили дрова. Из кузова этого чуда техники нелепо торчала дровяная печь, из ржавой трубы чадил черный дым. Эта адская кочегарка на колёсах пожирала в своей утробе добрую половину груза, чтобы доставить вторую.
Пропустив это чудовище, Дмитрий двинулся дальше. Напротив оружейной его окликнул знакомый голос:
— Дмитрий Юрич! А ну подь сюды! Разговор есть!
Это был оружейник – здоровенный мужик, которого легко можно было спутать с поездом, окажись он сбоку.
Подойдя, Дмитрий, и с трудом выдавив улыбку, протянул руку.
— Здравствуй, Николай. А я вот, на завтрак опаздываю.
Человек-поезд отложил двухстволку в сторону и крепко сжал руку. Вдоль левого века у него тянулся шрам, а единственный глаз выражал искреннее радушие.
— Да эту стрепню просроченную жрать – ну, травиться только! Сколько раз говорил тебе – заходь к нам! У нас свое хозяйство! Мне моя Анечка такого мяса вчерась нажарила на ужин! С яблоками! Объедение!
— Обязательно загляну, как будет время. Не хочу пугать твоих женщин своей грязной одеждой.
Николай, набрав в грудь воздуха, рассмеялся, облокотившись на кирпичную стену. Казалось, под его весом она смеялась вместе с ним.
— Дак ты их энтим не испугаешь, Дмитрий. Иль ты думаешь, они тут каждый день «Шанель» нюхають? Ну, даёшь…
— Ты мне, Дмитрий, вот чё скажи, — он сменился в лице. — У тебя личное оружие-то есть? А то ни разу не видал тебя с винтовкой-то. Слухи ходют, что на группу нашу, ну, ту чё Лихачёв за медикаментами отправил, лихие люди напали. Так причем не где-то, а прям тут, под стенами, можно сказать, ну, километрах в пяти отсель! Командованием велено всем, кто может в руках держать – стволы в эти самые руки, ну? Эвоно как! — он поднял указательный палец вверх. — Военное положение!
Дмитрий скрестил руки на груди.
— Это какие-такие лихие люди? Тут километров на пятьдесят в округе все друг другу родственники да знакомые.
— Ну, вот чё не знаю, то не знаю, — почесав затылок, он, удивительно ловко для человека такой комплекции, на мгновение скрылся в темноте дверного проёма оружейной и тут же вернулся с винтовкой Мосина в руках.— Так что, покамест ты не ушёл – держи, трёхлинейка! А это, — из кармана он достал свёрток. — Набор для чистки. Значит, затвор на себя и выворачиваешь, а шомпол прям туда, в ствол. Ну, разберешься, чё я тебе объясняю. И три пачки вот тебе к ней. Только, покамест за пределы лагеря не выйдешь, ну, в город, ты их не заряжай, а винтовку только на спине, ну, для безопасности.
Винтовка приятно тяжелила руки. На цевье было вырезано пять звёздочек, а на прикладе, едва разборчиво, фамилия. Дмитрий смог разобрать только начало – «Ан», остальная часть была затерта. Матерчатый ремень безвольно колыхался на ветру. Ликвидатор тут же перекинул его через плечо и винтовка оказалась за спиной.
— Ну, друг, спасибо. Буду обращаться с ней как с дамой. Рад был увидеть, пойду я к завтраку. А то только объедки оставят. Бывай.
Оружейник кивнул, провожая взглядом.
У входа в столовую два ликвидатора перетаскивали ящики с консервами. Один из них с беспокойством в голосе что-то объяснял другому, хотя судя по виду, напарник его не слушал.
Поравнявшись с коллегами, Дмитрий кивнул им в немом приветствии и стал невольным слушателем монолога первого ликвидатора:
— Говорил я ему – “Давай я пойду, оставь парня”, а он: “Пора твоего сына к ремеслу приучать!” Крыса штабная. Его-то сынок дальше девок никуда не ходит. Клянусь, прикончу!
Тут он, стоявший до этого спиной, поворачивается к Дмитрию.
— Вот! Юрич! — он ткнул Дмитрия пальцем в грудь. — Вот кто должен у нас в руководстве сидеть. Человек с земли, который работу знает, знает куда можно щенков пускать, а где опыт нужен!
— Ты, Сергеич, не дури, — улыбнулся Дмитрий и похлопал его по плечу. — Недостаточно знать алфавит, чтоб писать книги. Роман Петрович неплохой руководитель. Пусть каждый остается на своих местах.
— Так сын же! Понимаешь, 17 лет парню, молоко на губах не обсохло ещё! Это моя кровь и плоть! — в его глазах читалась невыносимая боль. Он ударил себя кулаком в грудь и с каждым словом все больше повышал тон. — Не должны родители своих детей хоронить, Юрич. Наоборот должно быть!
Дмитрий изменился в лице, от прежней улыбки не осталось следа. Каждое услышанное слово откликалось в его душе уже другой, личной болью. В голове снова заиграло радио, а перед глазами снова возникло лицо дочери. Положив руку на плечо собеседника, теперь он не хлопал, а крепко сжал его, будто пытаясь придать твердости.
— Никто не знает, как обернётся то или иное решение… Крепись.
В глазах безутешного отца гнев смешался с пустотой, он опустил голову, словно сгорбившись под невидимым грузом, отвернулся и взялся за ящик.
— Прости, Юрич. Всё нормально. Ступай, куда шёл. Спасибо.
Дмитрий замер, словно вглядываясь в пустоту. У него перед глазами на миг вспыхнуло что-то тёплое – ВДНХ, фонтаны, солнце, детская ладонь. Он выдохнул, и всё рассыпалось. Перед глазами снова был лагерь. ВДНХ ушло. Осталась только боль.
— Крепись, — повторил он, но уже себе, и двинулся дальше.
Внезапно на него накатила волна усталости. Приветливая маска, которую он носил, начала трескаться, и сквозь трещины пробивался навязчивый образ с экрана.
Его пугало это состояние, и он пытался с ним бороться. Раньше стоило лишь напомнить себе о долге службы – и всё вставало на место.
Но теперь в голове звучал другой голос. Близкий. Самый близкий.
Он кое-как, на автоматизме добрёл до прилавка, взял поднос, на котором была тарелка с перловой кашей, уже остывшей и словно сросшейся со своей тарой, открытая консерва тушенки сомнительного вида и такого же запаха, пакетик заварки и стакан с кипятком. Вся столовая была наполнена голосами, из обрывков фраз было ясно, что все обсуждали не вернувшуюся группу.
Отойдя к дальней стене, он сел на перевёрнутый ящик и стал есть. Окружающая его действительность медленно расплывалась в тумане сознания. Мир сузился до размеров тарелки. В ушах, словно на повторе, бубнил механический голос из радио, а где-то вдалеке, прорезаясь сквозь белый шум, звенел голос дочери.
Внезапно звон смолк. Его вывело из ступора ощущение, что на него смотрят. Он поднял голову и встретился взглядом со Степаном, который, запыхавшись, протискивался к нему сквозь столы. На его лице читалась тревога.
— Дим Юрич, доброе утро! Не хочу вас отвлекать от завтрака, но там вас Лихачёв вызывает! — протараторил он.
— Привет, Стёпа. Ну вызывает и вызывает, ничего, подождёт десять минут.
— Дим Юрич… Я думаю, что он не настроен ждать. Его верзила был очень настойчив, когда меня увидел.
Дмитрий ничего не ответил. Отставив тарелку в сторону, он поднялся, одернул свитер, затем продираясь через толпу, двинулся к двери.
Выйдя, он снова столкнулся взглядом с Сергеичем, тот что-то говорил, но Дмитрий уже не слышал, в голове, тяжелым эхом, отдавались шаги сапогов. Мимо проплывали лица, голоса и звуки сплетались в фон, поверх которого монотонно звучал мужской голос Михаил-пять-один...
Он вошел в административное здание, охранник, стоявший на входе, взглянув на него, плюнул себе под ноги.
— Явился. Иди наверх, Роман Петрович всё утро ждёт, — он окинул фигуру ликвидатора взглядом, его глаза остановились на винтовке. — Ствол, будь так добр, сдавай.
— Разберусь.
Он скинул винтовку с плеча и поставил к стене.
— Очень надеюсь. Наворотил ты дел, Аверин.
Дмитрий не ответил, он уже поднимался по лестнице. Дверь в кабинет с гордой надписью «Директор завода» распахнулась. Внутри, за дубовым письменным столом, в потертом кресле, сидел мужчина, примерно одного возраста с Дмитрием, в мятой военной форме. Он внимательно рассматривал какие-то бумаги. На столе стояла табличка золотого цвета с черными буквами – «Лихачёв Р.П.», а напротив него сидел Владимир Никитич.
— Здравия желаю. Товарищ капитан, мне доложили, что вы меня ждали. Здравствуй, Никитич.
— Вот и ты, проходи, садись, — перебил его Лихачёв.
Дмитрий вошел в кабинет, но остался стоять.
— Хорошо, что сам пришел, но, признаться, шёл ты долго. — начал Лихачёв, откладывая бумаги. Надпись на корешке гласила «Личное дело: Аверин Д.Ю.». — Мне стало известно, — он кивнул на радиста. — Что вчера ты предпринял "частную вылазку". Без доклада. Без разрешения. Без маршрута.
Дмитрий скрестил руки и нахмурился.
— Товарищ капитан, в ходе рейда в одном из домов нами обнаружен восьмисотый, он был доставлен на могильник. В ходе дальнейшего выполнения рабочих задач…
Капитан перевёл взгляд на Дмитрия и снова перебил.
— Аверин, давай начистоту, — он взял со стола авторучку, повертел в пальцах. — Ты зачем в церковь поперся? Что там делал, в катакомбах?
Не дав ответить, он продолжил:
— Ладно Седов, могильщик этот, один черт знает откуда взявшийся. Мужик явно из ума выжил, то ли дело, сидит там один в куче трупов, с него какой спрос? Но ты… Ветеран войны. На кой хрен ты туда полез?
— Товарищ капитан, в ходе дальнейшего выполнения задач был обнаружен старый командный пункт Армии России. Нами было принято решение вскрыть его, и в случае обнаружения угрозы – обезвредить. В командном пункте обнаружены останки бойцов Армии России и старая аппаратура. При включении электричества аппаратура приняла сигнал, предположительно из Москвы.
— Из Москвы, значит... — Лихачёв резко перебил, голос звенел холодом. — У нас тут дети под дырами в крыше спят. Воды не хватает, а ты мне про сигнал из Москвы...
Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком, тяжело выдохнул.
— Аверин, вот что я тебе скажу… Хрен с ним, попёрся ты в эту церковь. Каждый живёт как может. В радиоэфир ты ночью зачем полез?
— Товарищ капитан, мы пытались установить связь с людьми, им нужна помощь.
— Помощь, значит... — Капитан сжал авторучку в кулаке так, что кости побелели. — Знаешь, Аверин. Каждый с ума сходит по своему. Кто-то головой о стенку начинает биться, кто-то голоса слышать, кто-то мертвых родственников видеть... — он сделал паузу, в воздухе, казалось, можно повесить веревку и после повеситься на ней самому. — И вроде бы не должно мне быть дела, кого, ты Аверин, видишь, если бы не одно «но». Частота... Как её? — он вопросительно посмотрел на радиста, тот, поправив очки, подсказал:
— Четыреста семьдесят девять целых шестьдесят сотых мегагерца, Роман Павлович.
Лихачёв снова перевел взгляд на Дмитрия.
— Так вот. Как выяснилось, эта частота является гармоникой для нашей основной сетки связи. Твой сигнал на полчаса полностью заглушил все наши каналы. И пока ты помогал трупам… — было видно, как ему тяжело себя сдерживать. — Тут, буквально под стенами, — он ткнул пальцем в окно. — Не дождавшись помощи умирали реальные, живые люди. Мои люди, Аверин. Пять человек.
Комната перевернулась. Мозг сопоставлял факты. Перед глазами возникла женщина с ведром, фигура Сергеича, мужики в столовой. Логика тщетно пыталась найти оправдание. Он не знал, что нарушит связь, не знал, что гибнут люди. Всё рушилось об один единственный факт. Если бы не он, то пять человек сейчас были бы живы.
Роман Павлович оперся на стол, сверля его глазами.
— Значит так, Дима. Я буду с тобой откровенен, пятерых я уже потерял. Выгнать тебя – выстрелить в ногу. Ты ценный специалист, человек с колоссальным опытом, а главное, с пониманием того, как устроен этот мир. Это сейчас редкость, прими за комплимент. Но и оставить я это так не могу. Сегодня ты голоса слышишь, а завтра начнёшь их слушать. Людей подведёшь, снова.
Лихачев посмотрел Дмитрию в глаза.
— Я предлагаю тебе сделку. Мы делаем вид, что ничего не было, выставим за роковую случайность. Спишем на неисправность аппаратуры, — радист снова кивнул. — Люди поверят, народ нынче доверчивый. Мы сохраним тебе доброе имя, но ты заречешься ходить на вылазки. Противогаз, счетчик Гейгера, оружие, если есть — сдаешь без вопросов. На неделю отправляешься в лазарет, пусть тебя простучат, прокапают как следует, пока в себя не придешь.
Он потянулся к ящику стола и покопошившись в куче записок, скрепок, карандашей и прочего хлама, достал ключ.
— Это ключ от третьего цеха. Там стоят станки. Сломанные правда, но ты же инженер, починишь, будет чем голову занять. Впридачу дам тебе двух ребят, научишь их руками работать, будешь мастером по цеху. Согласишься - полтора пайка норма, почётная ставка инженера, комнату оставлю за тобой. Но пойми одно – если в организме появляется опухоль – её вырезают. Прошу тебя очень хорошо подумать, перед тем, как дать ответ.
Конвульсии логики закончились. Сошёл ли он с ума? Похоже на то… Он виноват в гибели пяти человек. И это готовы списать на неисправность аппаратуры, замыть, в обмен на его совесть. На белый билет. Люди поверят. А он? Как другим в глаза смотреть будет? Сергеичу? Что Стёпе скажет? А дочка… Невозможно списать на шизофрению то, что видел своими глазами.
Внутри щелкнуло, словно встал на место последний судьбоносный штифт. Мысли выстроились в жёсткую, однозначную линию. Он виноват. Его ошибка стоила жизней. Искупить её можно только правдой. Принять ответственность. Любой ценой. Согласиться – предать не только себя, но и Степана. Предать дочь. Жить… Нет. Доживать во лжи. Отказаться – прямая дорога под трибунал.
Дмитрий взял ключ со стола и сжал его в кулак.
— Я согласен.
— Мудрое решение, Дмитрий. Очень мудрое.